Неточные совпадения
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул
в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надежно ввинченный кремень
Взведен еще. За ближний пень
Становится Гильо смущенный.
Плащи бросают
два врага.
Зарецкий тридцать
два шагаОтмерил с точностью отменной,
Друзей развел по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал
в горы развеять мысли, толпившиеся
в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый
шаг моей некованой лошади глухо раздавался
в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул
в себя раза
два свежий воздух южной ночи и пустился
в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать
в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…
— Ну, тогда было дело другое. У всякого свои
шаги. А насчет чуда скажу вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы,
в которые можно меня здесь застать. Помните?
— Я, конечно, не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, — щекотливо возразил Петр Петрович, — но, впрочем,
две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал уже настоящую, то есть будущую нашу квартиру, — оборотился он к Раскольникову, — и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь
в нумерах,
два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель,
в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал…
— Ну что ж…
в трех
шагах и нельзя не убить. Ну а не убьете… тогда… — Глаза его засверкали, и он ступил еще
два шага.
В самом деле,
двумя лестницами выше слышались еще чьи-то мерные, неспешные
шаги.
— Отнюдь не
в часть и непременно к Порфирию! — крикнул
в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. — Ну, как я рад! Да чего тут, идем сейчас,
два шага, наверно застанем!
Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился
в жесткую бороду, лучи глаз сменились
двумя тусклыми точками, талия округлилась, волосы стали немилосердно лезть, стукнуло тридцать лет, а он ни на
шаг не подвинулся ни на каком поприще и все еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.
Из мрака, который сперва скрывал все предметы
в окне, показывались понемногу: напротив — давно знакомая лавочка, с фонарем, наискось — большой дом с
двумя внизу освещенными окнами, посредине улицы — какой-нибудь ванька с
двумя седоками или пустая коляска,
шагом возвращающаяся домой; но вот к крыльцу подъехала карета, и я,
в полной уверенности, что это Ивины, которые обещались приехать рано, бегу встречать их
в переднюю.
Первые
шаги его
в свете и на службе были удачны, но
два года тому назад он сделал грубую ошибку.
Но это говорили его вещи, другой же голос
в душе говорил, что не надо подчиняться прошедшему и что с собой сделать всё возможно. И, слушаясь этого голоса, он подошел к углу, где у него стояли
две пудовые гири, и стал гимнастически поднимать их, стараясь привести себя
в состояние бодрости. За дверью заскрипели
шаги. Он поспешно поставил гири.
Он не раздеваясь ходил своим ровным
шагом взад и вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной,
в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели
две свечи, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался.
«Однако когда-нибудь же нужно; ведь не может же это так остаться», сказал он, стараясь придать себе смелости. Он выпрямил грудь, вынул папироску, закурил, пыхнул
два раза, бросил ее
в перламутровую раковину-пепельницу, быстрыми
шагами прошел мрачную гостиную и отворил другую дверь
в спальню жены.
— Опять эта собака здесь, — проворчала
в ответ старуха и, заметив, что Фифи сделала
два нерешительные
шага в ее направлении, воскликнула: — Брысь, брысь!
Одинцова раза
два — прямо, не украдкой — посмотрела на его лицо, строгое и желчное, с опущенными глазами, с отпечатком презрительной решимости
в каждой черте, и подумала: «Нет… нет… нет…» После обеда она со всем обществом отправилась
в сад и, видя, что Базаров желает заговорить с нею, сделала несколько
шагов в сторону и остановилась.
Впереди,
в телеге, запряженной одной лошадкой,
шагом ехал священник; дьячок сидел возле него и правил; за телегой четыре мужика, с обнаженными головами, несли гроб, покрытый белым полотном;
две бабы шли за гробом.
Еще издали, сквозь частую сетку дождя, заметил я избу с тесовой крышей и
двумя трубами, повыше других, по всей вероятности, жилище старосты, куда я и направил
шаги свои,
в надежде найти у него самовар, чай, сахар и не совершенно кислые сливки.
Там, где ему приходилось перескочить ее — и где он полтора года тому назад действительно перескочил ее, —
в ней все еще было
шагов восемь ширины да сажени
две глубины.
В нескольких
шагах от двери, подле грязной лужи,
в которой беззаботно плескались три утки, стояло на коленках
два мужика: один — старик лет шестидесяти, другой — малый лет двадцати, оба
в замашных заплатанных рубахах, на босу ногу и подпоясанные веревками.
И, как всякий человек
в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли, как заплутавшиеся, — уже раза
два Самгин заметил, что, свернув за угол
в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто, как бы
в такт
шагам; женский голос спросил тоном обиды...
Взлетела
в воздух широкая соломенная шляпа, упала на землю и покатилась к ногам Самгина, он отскочил
в сторону, оглянулся и вдруг понял, что он бежал не прочь от катастрофы, как хотел, а задыхаясь, стоит
в двух десятках
шагов от безобразной груды дерева и кирпича;
в ней вздрагивают, покачиваются концы досок, жердей.
— Понимаете вещь? — кричал он, стирая платком с лица пот и слезы, припрыгивая, вертясь, заглядывая
в глаза. Он мешал идти, Туробоев покосился на него и отстал
шага на
два.
Через сотню быстрых
шагов он догнал
двух людей, один был
в дворянской фуражке, а другой —
в панаме. Широкоплечие фигуры их заполнили всю панель, и, чтоб опередить их, нужно было сойти
в грязь непросохшей мостовой. Он пошел сзади, посматривая на красные, жирные шеи. Левый,
в панаме, сиповато, басом говорил...
Чтоб не думать, он пошел к Варавке, спросил, не нужно ли помочь ему? Оказалось — нужно. Часа
два он сидел за столом, снимая копию с проекта договора Варавки с городской управой о постройке нового театра, писал и чутко вслушивался
в тишину. Но все вокруг каменно молчало. Ни голосов, ни шороха
шагов.
Он не вдруг подошел: сделает
два шага и остановится
в нерешимости; наконец подошел.
Шагах в пятидесяти оттуда, на вязком берегу,
в густой траве, стояли по колени
в тине
два буйвола. Они, склонив головы, пристально и робко смотрели на эту толпу, не зная, что им делать. Их тут нечаянно застали: это было видно по их позе и напряженному вниманию, с которым они сторожили минуту, чтоб уйти; а уйти было некуда: направо ли, налево ли, все надо проходить чрез толпу или идти
в речку.
Когда Алеша вошел
в переднюю и попросил о себе доложить отворившей ему горничной,
в зале, очевидно, уже знали о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские
шаги, шумящие платья: может быть, выбежали
две или три женщины.
Минуты через
две из двери бодрым
шагом вышла, быстро повернулась и стала подле надзирателя невысокая и очень полногрудая молодая женщина
в сером халате, надетом на белую кофту и на белую юбку.
В это время послышался шум
шагов и женский говор
в коридоре, и обитательницы камеры
в котах на босу ногу вошли
в нее, каждая неся по калачу, а некоторые и по
два. Федосья тотчас же подошла к Масловой.
По коридору послышались
шаги в шлепающих котах, загремел замок, и вошли
два арестанта-парашечники
в куртках и коротких, много выше щиколок, серых штанах и, с серьезными, сердитыми лицами подняв на водонос вонючую кадку, понесли ее вон из камеры. Женщины вышли
в коридор к кранам умываться. У кранов произошла ссора рыжей с женщиной, вышедшей из другой, соседней камеры. Опять ругательства, крики, жалобы…
Маслова сидела, засунув руки
в рукава халата, и, склонив низко голову, неподвижно смотрела на
два шага перед собой, на затоптанный пол, и только говорила...
— Правда,
в неделю раза два-три: это не часто и не могло бы надоесть: напротив, — если б делалось без намерения, а так само собой. Но это все делается с умыслом:
в каждом вашем взгляде и
шаге я вижу одно — неотступное желание не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли… По какому праву, позвольте вас спросить?
Он так же боязливо караулил взгляд Веры, стал бояться ее голоса, заслышав ее
шаги, начинал оправляться, переменял две-три позы и
в разговоре взвешивал слова, соображая, понравится ли ей то, другое или нет.
Словом, те же желания и стремления, как при встрече с Беловодовой, с Марфенькой, заговорили и теперь, но только сильнее, непобедимее, потому что Вера была заманчива, таинственно-прекрасна, потому что
в ней вся прелесть не являлась сразу, как
в тех
двух, и
в многих других, а пряталась и раздражала воображение, и это еще при первом
шаге!
Теперь ее единственным счастьем на миг — было бы обернуться, взглянуть на него хоть раз и поскорее уйти навсегда, но, уходя, измерить хоть глазами — что она теряла. Ей было жаль этого уносящегося вихря счастья, но она не смела обернуться: это было бы все равно что сказать да на его роковой вопрос, и она
в тоске сделала
шага два на крутизну.
Она шла, наклонив голову, совсем закрытую черной мантильей. Видны были только
две бледные руки, державшие мантилью на груди. Она шагала неторопливо, не поворачивая головы по сторонам, осторожно обходя образовавшиеся небольшие лужи, медленными
шагами вошла на крыльцо и скрылась
в сенях.
Верочка была с черными, вострыми глазами, смугленькая девочка, и уж начинала немного важничать, стыдиться шалостей: она скакнет два-три
шага по-детски и вдруг остановится и стыдливо поглядит вокруг себя, и пойдет плавно, потом побежит, и тайком, быстро, как птичка клюнет, сорвет ветку смородины, проворно спрячет
в рот и сделает губы смирно.
Я еще тройной свисток — и мне сразу откликнулись с
двух разных сторон. Послышались торопливые
шаги: бежал дворник из соседнего дома, а со стороны бульвара — городовой, должно быть, из будки… Я спрятался
в кусты, чтобы удостовериться, увидят ли человека у решетки. Дворник бежал вдоль тротуара и прямо наткнулся на него и засвистал. Подбежал городовой… Оба наклонились к лежавшему. Я хотел выйти к ним, но опять почувствовал боль
в ноге: опять провалился ножик
в дырку!
Сначала они ездили
шагом, потом рысью. Потом привели маленькую лошадку. Она была рыжая, и хвост у нее был обрезан. Ее звали Червончик. Берейтор засмеялся и сказал мне: «Ну, кавалер, садитесь». Я и радовался, и боялся, и старался так сделать, чтоб никто этого не заметил. Я долго старался попасть ногою
в стремя, но никак не мог, потому что я был слишком мал. Тогда берейтор поднял меня на руки и посадил. Он сказал: «Не тяжел барин, — фунта
два, больше не будет».
Новость эта, совершенно неожиданная, поразила ее, она встала, чтобы выйти
в другую комнату, и, сделав
два шага, упала без чувств на пол.
Прошли две-три минуты — та же тишина, но вдруг она поклонилась, крепко поцеловала покойника
в лоб и, сказав: «Прощай! прощай, друг Вадим!» — твердыми
шагами пошла во внутренние комнаты. Рабус все рисовал, он кивнул мне головой, говорить нам не хотелось, я молча сел у окна.
— Какая смелость с вашей стороны, — продолжал он, — я удивляюсь вам;
в нормальном состоянии никогда человек не может решиться на такой страшный
шаг. Мне предлагали
две, три партии очень хорошие, но как я вздумаю, что у меня
в комнате будет распоряжаться женщина, будет все приводить по-своему
в порядок, пожалуй, будет мне запрещать курить мой табак (он курил нежинские корешки), поднимет шум, сумбур, тогда на меня находит такой страх, что я предпочитаю умереть
в одиночестве.
Ночью я плохо спал. Почему-то все время меня беспокоила одна и та же мысль: правильно ли мы идем? А вдруг мы пошли не по тому ключику и заблудились! Я долго ворочался с боку на бок, наконец поднялся и подошел к огню. У костра сидя спал Дерсу. Около него лежали
две собаки. Одна из них что-то видела во сне и тихонько лаяла. Дерсу тоже о чем-то бредил. Услышав мои
шаги, он спросонья громко спросил: «Какой люди ходи?» — и тотчас снова погрузился
в сон.
Опасаясь, чтобы с Логадой чего-нибудь не случилось, я зажег свой маленький фонарик и снова пошел его искать.
Два удэгейца вызвались меня провожать. Под берегом,
в 50
шагах от балагана, мы нашли Логаду спящим на охапке сухой травы.
— Кабарга! — шепнул Дерсу на мой вопросительный взгляд. Минуты через
две я увидел животное, похожее на козулю, только значительно меньше ростом и темнее окраской. Изо рта ее книзу торчали
два тонких клыка. Отбежав
шагов 100, кабарга остановилась, повернула
в нашу сторону свою грациозную головку и замерла
в выжидательной позе.
В этот день мы вышли сравнительно поздно, потому и прошли немного. С первых же
шагов Дерсу определил, что река Холонку не жилая, что туземцы заглядывают сюда редко и что года
два назад здесь соболевали корейцы.
Осмотрел я свои
два ружья, взвел курки и стал раздумывать, где бы мне получше стать. Сзади меня
в трех
шагах большая сосна. «Дай стану у сосны и ружье другое к ней прислоню». Полез я к сосне, провалился выше колен, обтоптал у сосны площадку аршина
в полтора и на ней устроился. Одно ружье взял
в руки, а другое с взведенными курками прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что
в случае нужды он легко вынимается.
Третью неделю проводил доктор у постели больной, переживая
шаг за
шагом все фазисы болезни. Он сам теперь походил на больного: лицо осунулось, глаза ввалились, кожа потемнела.
В течение первых
двух недель доктор не спал и трех ночей.
Стали мы наконец выходить из комнаты, я дверь нарочно отпертою и оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно, за бумажник с такими деньгами испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с;
двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел
в другую сторону.
— Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой
два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть, все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни
шагу. Ныне он
в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.